Как к нам добраться Абитуриенту Сведения об образовательной организации
Научные проекты

  Ю.В. Шведова

ОСОБЕННОСТИ СИНТАКСИСА СЕВЕРНОРУССКИХ ЖИТИЙ XVIIВЕКА

Работа выполнена по гранту Президента РФ МК-6683.2006.6

 Севернорусская агиография, примечательная своей особой, отличающейся от общих канонов традицией[1], является уникальным и мало изученным лингвистическим источником. 

1. Становление житийного канона имеет длительную историю, начало которой, по мнению исследователей, следует относить к первым векам христианства. В своем классическом, канонизированном виде жанр утвердился к VI веку[2]. С принятием христианства Русь восприняла предшествующую традицию: оригинальные древнерусские жития создавались с ориентацией на каноны, выработанные византийской агиографией. Но вместе с тем с самых ранних времен существования этого жанра (уже в ранний киевский период русской агиографии) в житийные тексты проникали такие элементы, которые не отвечали требованиям канона. Наиболее ярко это проявилось в севернорусских житиях XVI-XVII вв.[3].

Л.А. Дмитриев так описывал особый характер севернорусской агиоргафии: «Сюжетная повествовательность, отражение реальной жизни и конкретного быта, а вместе с тем близость к преданию, устному рассказу наиболее ярко проявились в легендарных новгородских житиях и в ряде севернорусских житий, продолжавших и развивавших новгородские традиции»[4]. Среди отличительных особенностей северных житий указываются их повествовательный характер, острая сюжетность, отказ от пространных риторических рассуждений, тесная связь с устными местными преданиями, а также «внесение в житийные тексты бытовых, если можно так сказать, «низких» для этого жанра эпизодов и литературных приемов, более заметное и непосредственное проявление в житийном произведении авторского начала» [5].

Одной из возможных причин «упрощения» житийного канона на Севере в XVI-XVII вв., по мнению В.О. Ключевского, является то обстоятельство, что многие жития этого времени создавались не для церковных служб, а для чтения. Удаление от непосредственного влияния церковного богослужения в значительной мере определяло выбор манеры изложения: автор не был стеснен рамками строго канона, что отражалось на стиле и языке произведения. Кроме того, именно в XVI-XVII вв. интерес читателей к повествовательной литературе увеличивается. Агиография привлекает читателей как душеспасительное чтение с интересным сюжетом, пространные риторические построения в житиях сокращаются. Более того, не вся читающая публика имеет достаточно хорошее образование, чтобы понимать тексты, написанные на правильном церковнославянском[6]. Не исключено также, что отдельные нарушения канона обусловлены невысоким уровнем образованности самих создателей житий: «Распространение монастырей в глухих пустынях северо-восточной Руси не только не подняло, даже понизило прежний уровень книжного образования среди монашества…» [7]. 

2. Своеобразие повествовательных приемов, характерных для севернорусских агиографических памятников, накладывает отпечаток и на их лингвистические характеристики.

2.1. Мы исходим из того, что существует по крайней мере два регистра книжного языка – стандартный и гибридный. Стандартный регистр, согласно концепции В.М. Живова, реализуется в первую очередь в текстах основного корпуса, т.е. Священного Писания и богослужения[8]. Использование стандартного регистра обеспечивалось преимущественно механизмом ориентации на образцы, который «обуславливает воспроизведение готовых фрагментов текста, форм, конструкций, известных пишущему из того корпуса текстов, который он помнит наизусть» [9].

Гибридный регистр представлен в оригинальных восточнославянских памятниках, главную роль в порождении текстов гибридного регистра играл механизм пересчета [10]. Действие этого механизма основано на соотнесении отдельных элементов книжного языка с элементами живого языка. Причем соотнесение устанавливается лишь для многократно повторяющихся элементов, которые образуют структурную основу высказывания [11]. По концепции В.М. Живова, «механизм пересчета создает возможность для особой языковой установки пишущих, когда их целью оказывается не максимальное сближение языка новых сочинений с языком корпуса основных текстов, а условное тождество этих языков по ряду формальных признаков» [12]. Формирование гибридного регистра В.М. Живов связывает с летописной традицией. Несмотря на то что при создании летописного свода механизм ориентации на образцы играл важную роль, «не все укладывалось в общие места, и там, где языковые стереотипы не работали или где они требовали существенной адаптации, пишущему приходилось подыскивать нужные средства выражения», что обусловливало интерференцию книжных и некнижных языковых средств [13]. Главным признаком гибридного регистра является широкая вариативность разных по происхождению элементов: черты живого языка проникают в книжные тексты и употребляются наряду с традиционно книжными формами.

Немаловажную роль в выборе языкового регистра играет жанровая принадлежность текста: «Непосредственным ориентиром для книжника и источником используемых им трафаретов (templates) оказывается не столько весь корпус прочитанной им литературы, сколько тексты того же «жанра», что и создаваемый им»[14].

2.2. Что касается жанра житий, то, с одной стороны, он принадлежит к числу «высоких» жанров, имеющих церковный, конфессиональный характер. В иерархии жанров средневековой литературы, предложенной Н.И. Толстым, агиографическая литература занимает третье место после конфессионально-литургической и гимнографической. Это обусловливается высокой степенью сакральности текстов этого жанра, их функцией в церковном ритуале и книжным языком, который, по словам Н.И. Толстого, эволюционировал в наименьшей степени[15]. Житие находится в непосредственной связи с основным корпусом текстов, что требует от писца употребления стандартной разновидности церковнославянского языка.

С другой стороны, в поздний период можно наблюдать экспансию гибридного регистра на агиографические тексты[16], ярким примером этому может служить житие Михаила Клопского в ранней редакции. Основой для сближения языка летописей и языка житий было то обстоятельство, что, как и летопись, житие представляло собой повествовательный текст. Возможно, и содержательное сходство сыграло определенную роль: летопись нередко служила источником информации для жития и наоборот, - «такое содержательное сближение создает почву для лингвистической преемственности».

3. Создание всех исследованных в данной работе житий относится к XVII веку. В это время определенные изменения происходят в функционировании церковнославянского языка: с одной стороны, расширяется сфера его употребления (особенно со второй половины XVII века), с другой стороны, появляются новые варианты литературного языка, основанные на разговорной речи, изменяется характер взаимодействия книжного и некнижного языков[18]. В XVII веке происходит переосмысление функций разных регистров книжного языка: так, стремление к понятности текстов, идея «простоты» языка обусловили обращение авторов к гибридному регистру при создании текстов «высоких» жанров, так как этот регистр воспринимался как более «простой» книжный язык по сравнению со стандартным церковнославянским[19]

4. Все приведенные наблюдения находят самое непосредственное отражение в языке севернорусских житий XVII века. Все исследованные нами памятники написаны гибридным языком, правда, степень проникновения элементов живого языка в каждом из текстов различна: в ряде случаев мы сталкиваемся с единичными употреблениями некнижных форм, обусловленными скорее нечетким владением книжной грамматикой создателем памятника, чем сознательной установкой на использование гибридного регистра. В других же текстах некнижных элементов существенно больше, и это уже связано с тем, что автор и не стремился создать свой текст на стандартном церковнославянском[20].

Синтаксис севернорусских житий интересен в наибольшей степени: неповторимость сюжетных коллизий каждого из текстов не позволяла авторам ограничиться набором традиционных житийных формул-клише, механизм пересчета также был не всегда применим (хотя бы потому, что в синтаксисе сложнее, чем в морфологии, определить некий относительно законченный набор некнижных конструкций и найти им строгое книжное соответствие), что оставляет возможность для проникновения в тексты любопытных разговорных элементов, подчас диалектно окрашенных.

 

5. В настоящем исследовании отдельно описаны синтаксические явления, характерные для книжного языка, стандартного церковнославянского. При описании предпринята попытка продемонстрировать трансформацию в употреблении некоторых типов книжных конструкций и предложена возможная интерпретация наблюдаемых изменений.

В отдельный раздел вынесены синтаксические конструкции, которые нельзя однозначно связать с влиянием книжного языка или, напротив, живой речи. Каждая из этих конструкций интересна с позиций современного русского литературного языка, некоторые из отмечаемых явлений находят соответствие в синтаксисе современных говоров.

Наконец, особо рассмотрены конструкции, характерные для живой речи, не соответствующие нормам стандартного церковнославянского. Являясь непосредственным отражением языковых особенностей говора создателя памятника и наглядной иллюстрацией его нарративных приемов, они представляют наибольший интерес в исследовании.

 

6. Материалом для работы послужили лингвистически не изученные жития XVII века, большинство которых не издано.

Источники перечисляются в алфавитном порядке с указанием исследованных списков[21], первым указывается список, исследованный в качестве основного, по нему будет цитироваться текст, интересные разночтения оговариваются особо.

Житие Арсения Новгородского (ЖАН):

РГБ, ф. 299, №374, лл. 192-211, XVIII в. (эта же редакция содержится в рукописи из библиотеки Устюжского кафедрального собора, №63, в четверку, идентичной рукописи БАН, Устюжское собр., №55 (нач. XVIII века), больше списков нет).

 

Житие Артемия Веркольского (ЖАВ):

РНБ, ОЛДП, Q 747, XVIII в. (известно еще достаточно большое количество списков, исследованный указывается как список, содержащий раннюю редакцию).

 

Житие Галактиона Вологодского (ЖГВ):

1) РГБ, собр. Ундольского, №296, XIX в.

2) РНБ, F. XVII. 16, XVII в. (помимо исследованных известен также список ГИМ, собр. Уварова, № 1247 (107; 134).

 

Житие Елеазара Анзерского (ЖЕА):

памятник исследован по изданию, впервые осуществленному Л.А. Дмитриевым по самому раннему из известных на тот момент списков этого жития – РНБ, Солов. собр., № 599 (618) (конец XVII – нач. XVIII в.) [22], Слова Нила Сорского с добавлениями, лл. 155 – 163 [23].

 

Житие Иннокентия Охлябина (ЖИО):

РНБ, собр. Погодина, №1582, XVII век – единственный известный список.

 

Житие Иова Ущельского (ЖИУ):

ГИМ, собр. Уварова, №1124 (426; 130) – единственный известный список.

 

Житие Иринарха Соловецкого (ЖИС):

РНБ, ОСРК, О.I.304, 2-я половина XVII в. – самый ранний список.

 

Житие Иродиона Илоезерского (ЖИИ):

РНБ, собр. Погодина, №726, 1746 г. – единственный доступный список.

 

Житие Никандра Псковского (ЖНП):

памятник исследован по изданию, выполненному Н.И. Серебрянским по рукописи РГАДА, ф. 181, собр. МГАМИД, № 145/212, XVII в., которая представляет собой первую краткую редакцию этого жития[24].

 

Житие Никодима Кожеозерского (ЖНК):

1) РНБ, Солов. собр., №182/182, XVIII в. – пространная редакция;

2) РНБ, собр. Погодина, №1549, ист. сборник перв. половины XIX в. – краткая редакция (краткая редакция известна еще по 2-м спискам: ГИМ, собр. Уварова, №716 (8; 190) и БАН, Арханг. собр., д. 233).

 

Житие Серапиона Кожеозерского (ЖСК):

РНБ, Солов. собр., №182/182, XVIII в. (известен еще один список этого жития, хранящийся в БАН, Арханг. собр., д. 405, конец XVII в.).

 

Житие Симона Воломского (ЖСВ):

1)    ГИМ, Синод. собр., №406, конец XVII в.;

2)    РНБ, собр. Титова, №4149, XVIII в.;

3)    РНБ, собр. Титова, №4178, XIX в.

 

Повесть о житии Варлаама Керетского (ПоЖВК):

памятник исследован по изданию, выполненному по списку РНБ, Солов. собр., № 182 (сб. второй пол. XVIII века, лл. 155-160 об.) [25]. Этот список представляет собой наиболее раннюю из сохранившихся полную версию этого жития: он содержит первоначальный вариант рассказа о жизни Варлаама и раздел чудес. Этому списку по времени создания предшествуют 2 списка XVII в. (РНБ, Q. XVII. 187 и ИРЛИ, Карельск. собр., № 492), однако оба эти списка неполные: в первом из них нет рассказов о чудесах, во втором, наоборот, нет основной части жития. 

Отметим, что нас интересовали в первую очередь наиболее ранние из известных редакции памятников - те тексты, которые не были подвергнуты серьезной редактуре как в литературном, так и в лингвистическом плане. Вместе с тем, в тех случаях, когда это возможно, мы обращались и к другим известным спискам памятников, не ставя при этом своей целью выполнить текстологическое исследование. Нас интересовал каждый конкретный список; на основании анализа отдельных списков мы попытались выявить некую общую картину употребления синтаксических конструкций в житийных текстах указанного периода.

Не все памятники исследованы по спискам XVII в. Большинство житий сохранились только в более поздних списках, в основном - в списках, датируемых XVIII в.

Безусловно, учитывалось, что большинство житий исследованы по спискам, созданным позднее, чем сами тексты. Возможно, некоторые языковые особенности были привнесены в эти списки более поздними переписчиками. Тем не менее, думается, что большинство употреблений в них являются показательными именно для XVII в., а языковые характеристики всех памятников воссоздают некую общую картину, которую, как кажется, можно связать именно с XVII в. Доказательством этого является, например, сопоставление двух списков XVII и XIX вв. Жития Галактиона Вологодского, различия между которыми не столь существенные.

 

Черты книжного синтаксиса

1. Дательный самостоятельный

2. Причастие с глаголом быти (бе любя)

3. Оборот с одинарным отрицанием

4. Конструкция «еже + инфинитив»

5. Употребление форм ср. р. мн. числа прилагательных и местоимений в обобщенно-субстантивированном значении[26]

6. Конструкция с инфинитивом и именем в В., выражающая значение цели: сохрани... и меня многрешнагw и непотребнагw с’писавшагw твое житiе воз’имети в’ памяти (ЖГВ, л. 13 (12) об.).

7. Употребление именных форм прилагательных в атрибутивной функции

8. Конструкции с формами есть/суть в качестве связки в составном сказуемом

Синтаксические конструкции, известные по книжным памятникам и в живой речи

1. Конструкция «отъ + Р.»

2. Двойной винительный

3. Конструкции с "лишним" вспомогательным глаголом при глаголах в прошедшем и настоящем времени

4. Безличная конструкция «форма 3-го лица/ср. рода ед. числа глагола быти + инфинитив смыслового глагола + имя в Д

 

Черты синтаксиса живой разговорной речи

1. «Именительный перечисления»

2. Нарушение так называемого принципа проективности

3. Принцип нанизывания предикативных единиц

4. Смешение форм 1-го и 3-го лица глаголов и местоимений, обусловленное нечетким разделением прямой речи персонажа и слов автора

5. Причастие (фактически деепричастие), называющее действия одного субъекта, примыкает к глаголу, называющему действия другого субъекта

6.Конструкция «Д. + инфинитив» (а ему идти)

7. Повтор как средство связи между частями сложного предложения

 

Заключение

Подводя итоги, отметим, что в синтаксисе севернорусских житий местночтимых святых XVII века весьма интересно сочетаются разнородные и разнофункциональные элементы и конструкции: здесь фиксируются как маркировано книжные обороты, так и конструкции, идущие из живой речи, которые находят отражение в современных севернорусских говорах.

Анализ повествовательных приемов создателей житий указал на тесную взаимосвязь житийного нарратива с разговорной речью, особенно ярко это проявляется в рассказах о посмертных чудесах святого, записанных со слов очевидцев. Среди отличительных особенностей этого так называемого «литературно не обработанного» типа нарратива мы отметили смешение форм 1-го и 3-го лица глаголов и местоимений, обусловленное нечетким разделением прямой речи персонажа и слов автора; отсутствие границы между предикатами, называющими действия разных агенсов; лексический повтор как средство связи между простыми предложениями в составе сложного и др.

 

Источники

ЖАН - Житие Арсения Новгородского, рукопись РГБ, ф. 299, № 374 (XVIII в.).

ЖАВ -Житие Артемия Веркольского, рукопись РНБ, ОЛДП, Q 747 (XVIII в.).

ЖГВ – Житие Галактиона Вологодского, рукопись РГБ, собр. Ундольского, №296 (XIX в.) и рукопись РНБ, F. XVII. 16 (XVII в.).

ЖЕА – Житие Елеазара Анзерского // Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн.2. Л., 1989. С. 299-304.

ЖИО - Житие Иннокентия Охлябина, рукопись РНБ, собр. Погодина, №1582 (XVII в.).

ЖИУ - Житие Иова Ущельского, рукопись ГИМ, собр. Уварова, №1124 (426; 130).

ЖИС - Житие Иринарха Соловецкого, рукопись РНБ, ОСРК, О.I.304 (2-я половина XVII в.).

ЖИИ - Житие Иродиона Илоезерского, рукопись РНБ, собр. Погодина, №726 (1746 г.).

ЖНП – Житие Никандра Псковского // Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1904. Т. 157. С. 47-56.

ЖНК - Житие Никодима Кожеозерского, рукопись РНБ, Солов. собр., №182/182 (XVIII в.) и рукопись РНБ, собр. Погодина, №1549 (ист. сборник перв. половины XIX в.).

ЖСК - Житие Серапиона Кожеозерского, рукопись РНБ, Солов. собр., №182/182, XVIII в.

ЖСВ - Житие Симона Воломского, рукопись ГИМ, Синод. собр., №406 (конец XVII в.); рукопись РНБ, собр. Титова, №4149 (XVIII в.); рукопись РНБ, собр. Титова, №4178 (XIX в.).

ПоЖВК – Повесть о житии Варлаама Керецкого // Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн.2. Л., 1989. С. 305-309.

 

 

Хранилища

БАН - Библиотека Академии наук в Санкт-Петербурге

ГИМ - Государственный исторический музей в Москве

РГАДА - Российский государственный архив древних актов в Москве (ранее ЦГАДА)

РГБ - Российская государственная библиотека в Москве

РНБ - Российская национальная библиотека в Санкт-Петербурге (ранее ГПБ)



[1] См.: Некрасов И. Зарождение национальной литературы в Северной Руси. Одесса, 1870; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988; Дмитриев Л.А. Проблемы изучения севернорусских житий // Пути изучения древнерусской литературы и пи(сьменности. Л., 1970; Дмитриев Л.А. Жанр севернорусских житий // Труды отдела древнерусской литературы / Институт русской литературы АНСССР. Л., 1972. Т.XXVII. С. 181-202; Дмитриев Л.А. Литературные судьбы жанра древнерусских житий: (Церковно-служебный канон и сюжетное повествование) // Славянские литературы: VII Международный съезд славистов/Доклады советской делегации, Варшава, 1973. М., 1973. С. 400-418; Дмитриев Л.А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы XIII-XVII вв. Л., 1973.

[2] Лопарев Х.М. Греческие жития святых VIII и IX веков. Петроград, 1914. Введение. С. 1-43; Попова Т.В. Античная биография и византийская агиография // Античность и Византия. М., 1974. С. 218.

[3] Дмитриев Л.А. Жанр севернорусских житий // Труды отдела древнерусской литературы / Институт русской литературы АНСССР. Л., 1972. С. 183.

[4] Дмитриев Л.А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы XIII-XVII вв. Л., 1973. С. 7.

[5] Дмитриев Л.А. Жанр севернорусских житий // Труды отдела древнерусской литературы / Институт русской литературы АНСССР. Л., 1972. С. 184; Дмитриев Л.А. Проблемы изучения севернорусских житий // Пути изучения древнерусской литературы и письменности. Л., 1970. С. 66.

[6] Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988. С. 367-370.

[7] Там же. С. 371.

[8] Живов В.М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 31.

[9] Там же. С. 24.

[10] Там же. С. 32.

[11] Там же. С. 23.

[12] Там же. С. 32.

[13] Живов В.М. Автономность письменного узуса и проблема преемственности в восточнославянской средневековой письменности // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Краков, 1998 год. Доклады российской делегации. М., 1998. С. 225, 229.

[14] Живов В.М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 37-38. О роли жанровой преемственности см. Живов В.М. Автономность письменного узуса и проблема преемственности в восточнославянской средневековой письменности // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Краков, 1998 год. Доклады российской делегации. М., 1998. С. 223.

[15] Толстой Н.И. Отношение древнесербского книжного языка к старославянскому языку // Толстой Н.И. История и структура славянских литературных языков. М., 1988. С. 168-170.

[16] Живов В.М. Автономность письменного узуса и проблема преемственности в восточнославянской средневековой письменности // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Краков, 1998 год. Доклады российской делегации. М., 1998. С. 231.

[17] Там же.

[18] Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI-XVII вв.). М., 2002. С. 477-478.

[19] Живов В.М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 57-59.

[20] Подробнее об этом с приведением детального анализа употребления всех грамматических форм см.: Шведова Ю.В. Лингвистические особенности севернорусских житий XVII века (грамматика). Автореферат дис... канд. филолог. наук. М., 2004. См. также: Шведова Ю.В. О некоторых синтаксических особенностях Жития Арсения Новгородского // Знание. Понимание. Умение. 2006. №4. С. 216-220; Шведова Ю.В. Лингвистическая традиция и новации в памятнике севернорусской агиографии XVII века – Житии Симона Воломского // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2001. №1. С. 59-65.

[21] Сведения о списках см. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. III (XVII в). Ч. I, III. Спб., 1992, 1998.

[22] Е.В. Крушельницкая и С.К. Севастьянова датируют этот список концом XVIII в. См. Крушельницкая Е.В. Автобиографическое житие в древнерусской литературе. СПб., 1996. С. 141; Севастьянова С.К. Преподобный Елеазар, основатель Свято-Троицкого Анзерского скита. СПб., 2001. С. 280-294.

[23] Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн.2. Л., 1989. С. 299-304.

[24] Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1904. Т. 157. С. 47-56.

[25] Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн.2. Л., 1989. С. 305-309.

[26] Там же. С. 258-259.