На правах рукописи

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АЛЕКСЕЕВ Сергей Викторович

 

 

ПРЕДАНИЯ О ДОПИСЬМЕННОЙ ЭПОХЕ

В ИСТОРИИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ XI — XV вв.

 

Специальность 24.00.01 — теория и история культуры

 

 

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва

2006


Диссертация выполнена на кафедре культурологии

Московского гуманитарного университета

 

 

 

Научный консультант

доктор исторических наук, профессор

Королев Анатолий Акимович

 

Официальные оппоненты:

доктор исторических наук

Богданов Андрей Петрович

доктор исторических наук, профессор

Борисов Николай Сергеевич

доктор исторических наук, профессор

Талина Галина Валерьевна

 

Ведущая организация

Российский государственный гуманитарный университет

 

 

 

 

Защита состоится 3 марта 2006 г. в 15 часов на заседании диссертационного совета Д521.004.04 при Московском гуманитарном университете по адресу: 111395, г. Москва, ул. Юности, 5/1, корп. 3, зал заседаний диссертационных советов (аудитория 511).

 

 

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского гуманитарного университета

 

Автореферат разослан________________________2006 г.

 

Ученый секретарь

диссертационного совета                                                     Г.П.Хорина

 


ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

 

Актуальность темы исследования

В рамках обобщения известных науке данных по исто­рии славянства «догосударственного» периода одной из важнейших задач является по возможности широкий анализ воззрений на дописьменную эпоху, сложившихся в славянской средневековой культуре — с точки зрения их происхождения, истории складывания, идейной и религиозной направленности. В рамках этого следует проанализировать генезис, прослеживаемую историю бытования, направленность эволюции устной исторической традиции древних славян и выявить особенности адаптации этой традиции к письменной христианской культуре возникших в средние века новых славянских государств. Эту научную проблему мы предполагаем в меру своих возможностей разрешить в настоящей работе.

В условиях идущих в настоящее время споров о месте и роли устной тра­диции в дописьменной и раннеписьменной культуре, о культурном и общеисторическом значении принятия христианства славянскими народами, тема настоящего исследования представляется весьма актуальной. Рассматривается один из важнейших аспектов естественной трансформации культуры на переходе от поздней первобытности («варварства») к «цивилизации», на этапе вхождения крупной этнической общности в трансэтническое христианское цивилизационное поле. При этом осознание своего дохристианского и доцивилизационного прошлого в рамках новых культурных парадигм, несомненно, являлось важнейшим элементом описываемой трансформации. Устная история, несомненно, представляет важный элемент структуры славянской культуры. Исследование ее развития дает интересный материал, как для внутренней типологии культур, так и для изучения славянского типа культуры в сравнении. Исследование соответствующей тематики, пусть на частном славянском примере, представляет большую важность не только для истории, но и для теории культуры, предоставляя ценный эмпирический материал.

Методологическая база исследования

Изучение устной традиции, связанной с историей ранней государственности, довольно часто оказывалось в плену утилитарного подхода, когда значимость традиции оценивалась исключительно или почти исключительно с точки зрения ее конкретно-исторической и социокультурной достоверности. С другой стороны, исследование устной традиции, фольклора как исторического источника очень часто противопоставляется исследованию его как памятника культуры. Прямо или подспудно эти подходы рассматриваются нередко как взаимоисключающие.

Говоря о методологических подходах ХХ в., мы признаем большой вклад представителей «мифологической» школы (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946; Пропп В. Я. Русский героический эпос. Л., 1955). в изучение фольклора в историко-культурном и социоисторическом контексте, равно как и представителей «исторической» школы (Heusler A. Die gelehrte Uhrgeschichte in altislandischen Schriftum. Berlin, 1908; Хойслер А. Германский героический эпос и сказание о Нибелунгах. М., 1960; Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания, былины, летописи. М., 1973) в изучение его как источника. Вместе с тем, представляются более основательными попытки выработать компромиссную точку зрения, демонстрирующую сложный путь эволюции от исторического факта к фольклорному тексту. (Скафтымов А. П. Поэтика и генезис былин. М. — Саратов, 1924; Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. Л., 1982). Требуется, с одной стороны, установление по возможности конкретных обстоятельств возникновения исследуемых сюжетов в их сохранившейся форме, с другой — реконструкция корней этих сюжетов, в том числе и религиозно-мифологических, и исторических.

Только такой подход, исходящий из синкретического переплетения мифа и реальности, позволяет определять роль преданий и в культурном комплексе, и в отражении действительности. В своей работе мы исходим из формулируемых во второй половине ХХ (Блок М. Апология истории. М., 1986; Февр Л. Бои за историю. М., 1991; Шмидт С. О. Современные проблемы источниковедения// Источниковедение: теоретические и методологические проблемы. М., 1969; Шмидт С. О. О классификации исторических источников// Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XVI. Л., 1985). и особенно в конце ХХначале XXI в. (Oral history of Middle Ages. The spoken word in context. Krems — Budapest, 2001). представлений о значительном месте «устной истории» — древнейшего способа сохранения информации о прошлом — в культурном и источниковом пространстве, из итогов исследования отдельных устных традиций бесписьменных народов (Buck P. Vikings of the Sunrise. New Sealand, 1938; Vansina J. Introduction a l´etnographie du Congo. Kinshasa, 1966; Vansina J. Oral Tradition as History. Wisconsin, 1985; Котляр Е. С. Эпос народов Африки южнее Сахары. М., 1985), существующей в отечественной науке классификации и типологии устных традиций, в том числе в связи с литературным ее отражением. (Адрианова-Перетц В. П. Древнерусская литература и фольклор. Л., 1974; Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. М., 1981; История первобытного общества. Вып. 3. М., 1988. С. 359 —363).

Историография

Количество общих работ, посвященных внутренней структуре, типологии древнеславянской культуры как таковой, сравнительно невелико. Следует выделить, прежде всего, труды виднейших отечественных филологов В. В. Иванова и В. Н. Топорова(Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965; Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М.. 1974; Топоров В. Н. Предыстория литературы у славян. М., 1998)., источником для которых послужили в первую очередь явления языка. Категории древнеславянской культуры воссоздаются исследователями на основе их многообразного отражения (чаще всего через метафоры, образы, устойчивые языковые конструкции) в памятниках фольклора, литературы, собственно языка. Тем самым средствами семиотического подхода удостоверяется и сам факт такого отражения.

Значительное место уделил реконструкции различных аспектов древнерусской (и древнеславянской в целом) материальной и духовной культуры Б. А. Рыбаков. (Рыбаков Б. А. Древняя Русь…; Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1980; Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII — XIII вв. М., 1982). Будучи в целом приверженцем «истористского» подхода, исследователь развивал концепцию, согласно которой в разножанровых фольклорных сюжетах XIX—XX вв. отразилась не только мифологическая, но и устная историческая традиция, восходящая к временам праславянской древности. С другой стороны, фольклор и народное искусство становились для него источником и в реконструкции религиозно-мифологических воззрений.

Из отечественных работ по истории славянской культуры, связанных преимущественно с позднейшими этапами ее развития, следует выделить имеющие широкое значение труды А. М. Панченко. (Панченко А. М. Чешско-русские литературные связи XVII в. Л., 1969; Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских преобразований. Л., 1983; Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000). На обширном материале славянской словесности в его работах делаются важные выводы об общих закономерностях развития славянской литературы и культуры в целом. В частности, формулируются типологические особенности развития культурных процессов у православных южнославянских и восточнославянских народов, сравнительно с народами, оказавшимися в поле воздействия средневековой латинской культуры. На еще более позднем материале XIX в. типологию русской культуры, в том числе с точки зрения взаимодействия народной и элитарной культуры, исследовал Б. Ф. Егоров. (Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х гг. Л., 1991; Егоров Б. Ф. О материальной культуре и народной нравственности.// Знамя. 1995. № 8; Егоров Б. Ф. Очерки по русской культуре XIX в .// Из истории русской культуры. Т. 5. М., 2000).

Опыт реконструкции исходного состояния славянской культуры на лингвистическом материале предпринимал также О. Н. Трубачев. (Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. М., 1991). Следует отметить также исследования В. Я. Проппа (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки; Пропп В. Я. Русский героический эпос). и Б. Н. Путилова (Путилов Б. Н. Фольклор и народная культура. СПб., 1994), посвященные, в том числе, месту фольклора в структуре культуры, а также и его взаимодействию с литературой. На материале древнерусской словесности проявление в письменной культуре элементов устной традиции исследовалось еще многократно( Приселков М. Д. История русского летописания XIXV вв. Л., 1940; Лихачев Д. С. «Повесть временных лет»// Повесть временных лет. Ч. 2. М. — Л., 1950; Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX — XIV вв. М., 1978; Робинсон А. Н. Литература Древней Руси в литературном процессе средневековья XI — XIII вв. М., 1980; Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия.// Из истории русской культуры. Т. 1. М., 2000)., о чем пойдет речь далее.

Ввиду фрагментарности южнославянской средневековой исторической традиции результаты изучения ее отражены преимущественно в работах, посвященных отдельным памятникам или группам памятников. Комментированные сводные издания, наподобие известной работы крупнейшего болгарского исследователя И. Дуйчева( Дуйчев И. Из старата българска книжнина. Т. 1—2. София, 1943 —1944), в этой связи представляют особый интерес. Следует отметить сравнительно позднее (со второй половины XIX в.), в силу исторических причин, развитие исторической науки современного типа на Балканах. Общие очерки, посвященные болгарской и сербской литературам средневековья, в том числе историческим памятникам, содержатся в многотомных академических изданиях. (История на българската литература. Т. 1. София, 1963; Богдановиħ Д. Стара српска књижевност (Историjа српске књижевности. Т. I.). Београд, 1991; Очерки истории культуры славян. Т. 1. М., 1996; История литератур южных и западных славян. Т. 1. М., 1997).

В России имеется давняя, восходящая еще к XVIII столетию, традиция изучения и использования отдельных памятников сначала сербохорватской, а затем и болгарской исторической литературы. М. Н. Тихомирову принадлежит не потерявшее научного значения издание и исследование «Именника болгарских князей». Отметим, что этому памятнику, чей анализ выходит за рамки нашего исследования, посвящена обширная отечественная и зарубежная историография. Из современных российских исследователей болгарскую «Апокрифическую летопись» привлекал в качестве источника Г. Г. Литаврин. (Литаврин Г. Г. Формирование и развитие Болгарского раннефеодального государства (конец VII — начало XI в.).// Литаврин Г. Г. Византия и славяне. СПб., 2001). Над исследованием «Летописи попа Дуклянина» работал Е. П. Наумов. (Наумов Е.П. Этнические представления на Балканах в эпоху раннего средневековья (по материалам «Летописи попа Дуклянина») // Советская этнография. 1985, № 1).

С неизбежностью и изучение происхождения ранних известий средневековых памятников сосредоточено на отдельных произведениях. При этом решается оно чаще всего в источниковедческом ключе, с точки установления достоверности свидетельств. Часто использование устных источников лишь констатируется, но не анализируется. Вместе с тем, при этом нередко делаются важные и действительно обоснованные выводы о жанровом характере используемых преданий, о тенденциях в отображении устной традиции и т. д. (например, в работе Й. Иванова (Иванов Й. Богомилски книги и легенди. София, 1925). о богомильской литературе, где рассмотрена и «Апокрифическая летопись»).

На общем фоне резко выделяется фундаментальная монография Н. Банашевича, специально посвященная анализу преломления устной традиции в «Летописи попа Дуклянина». (Банашевиħ Н. Летопис попа Дукљанина и народна предања. Београд, 1971). Акцентируя внимание на преимущественно, если не исключительно народном характере сохраненных «Летописью» устных преданий, Н. Банашевич, вместе с тем, создал довольно убедительную картину преломления устной традиции в конкретном письменном памятнике. Это, кстати, привело его и к важным источниковедческим выводам. Специально рассматривалась в науке эволюция сербской и хорватской устной исторической традиции, противоборство в ней разных идейных течений на материале преданий, зафиксированных Константином Багрянородным. (Острогорски Г. Порфирогенитова хроника српских владара и ньени хронолошки подаци// Сабрана дела. Београд, 1970. Кн. 4. С. 79—86). Большое значение имела статья В. Бешевлиева об историческом содержании «Апокрифической летописи». (Бешевлиев В. Началото на българската държава според апокрифен летопис от XI в.// Средневековна България и Черноморието. София, 1982). Тем не менее, комплексного исследования сведений южнославянской средневековой историографии о дописьменной эпохе, в сопоставлении с ближайшим образом родственной древнерусской традицией, до сей поры не предпринималось.

Историография древнерусского летописания берет свое начало в XVIII в. Основ­ная заслуга исследователей того времени, среди которых особо следует выделить В. Н. Татищева (Татищев В. Н. История Российская. Т. 1, 4. М., 1994) и А. Л. Шлецера(Шлецер А. Нестор. Т. 1—3. СПб., 1809—1819), в накопле­нии и систематизации доступного в то время материала. В то же время нельзя не признать, что первые попытки воссоздания древних летописных текстов носили чаще всего компилятивный характер, и критическое отношение к сохранившимся летописным текстам только начинало складываться.

Окончательное оформление научно-критического, подхода к изуче­нию древнерусского летописания связано с работой Н. М. Карамзина над текстом «Истории государства Российского». (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. М., 1988). Карамзин поста­вил и в какой-то степени разрешил (для своего времени достаточно успешно) вопросы происхождения известных в начале XIX в. лето­писных текстов, их соотношения между собой и с несохранившимися первоисточниками-протографами. Основной ошибкой историографа в его подходе к летописям было проявляющееся довольно часто смеше­ние списка и летописного памятника, что побуждало его при апри­орном доверии к древним «харатейным» спискам (таким, как Лаврентьевский) скептически относится к оригинальным известиями не только поздних летописей, но и позднейших списков древних памятников (например, Ипатьевская или Новгородская 1 (младшего извода) летописи), присутствие в которых древнего по происхождению текста не могло укрыться от непредубежденного исследователя). Эта ошибка была преодолена лишь позднейшими учеными, хотя ряд проистекших от нее необъективных суждений пережил свой первоис­точник весьма надолго.

Помимо задачи реконструкции собственно истории сохранившихся летописных текстов, перед исследователями применительно к на­чальному летописанию неизменно вставала задача воссоздания его источников, которые, как было ясно с первых шагов источниковед­ческого изучения летописей, не ограничивались письменной информацией.

Исследователей XVIII в. вопросы происхождения ранних летопис­ных известий, кажется, не очень занимали. Но уже Карамзину было ясно, что ранние известия «Повести временных лет» восходят к устным источникам, что приводит к условности хронологии. (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. М., 1988. С. 31—32) Однако в целом в достовер­ности сведений раннеписьменных источников об истории дописьменного периода отечественная наука прошлого века, в отличие от за­падноевропейских современников, не усомнилась. Это, должно быть, было связано с некоторым консерватизмом и официозностью русской историографии, благодаря этому во многом «проскочившей» фазу гиперкритицизма по отношению к древним фиксациям устных преданий.

По-настоящему они были подвергнуты сомнению лишь в ходе «норманистских» споров XX столетия. Впрочем, следует заметить, что Ка­рамзин и многие ученые вслед за ним решительно отвергали досто­верность позднейших добавлений (в летописях, помимо Повести временных лет), расце­нивая их как домыслы или, вполне в духе западной науки, как не­достоверное преломление древних событий в устной традиции.

Итак, уже в XIX в. было вполне ясно, что основной объем ориги­нальной информации о древнейшем периоде в русском летописании восходит к устным источникам. Что касается периодически возни­кавшей идеи о непрерывной письменной летописной традиции уже с IX в., то она не нашла признания в науке.

А. А. Шахматов, в своем труде по начальному русскому летописа­нию (Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908; Шахматов А. А. «Повесть временных лет». СПб., 1916; Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. М.— Л., 1938) немало места уделил проблемам соотношения отразившихся в летописании устных традиций и исторической действительности. Он привлекал при этом как сведения Новгородской 1 летописи младшего извода и разных версий Повести временных лет, так и данные позднейших летописных текстов. Он также поставил и доста­точно удачно разрешил вопрос о жанровой принадлежности устных источников летописца. Наряду с данными, заимствованными из на­родных преданий, он выделил также блок сведений, восходивших к дружинной устной традиции. Последнюю он связывал с «родом Свенельда» (к которому причислял, в частности, древлянского князя Мала и воеводу Добрыню). В дальнейшем исследователям не удалось найти убедительных доказательств родства Свенельда с его «потом­ками», однако концептуально направление поиска жанрового опреде­ления источников начальной летописи было определено верно — но­сители дружинного предания не непременно «потомки Свенельда».

Необходимо отметить, что в эпоху «норманистских» споров довольно часто проявлялась тенденция отделять сказание о происхождении Рюриковичей («нор­маннскую легенду») от устной «хроники» времен Игоря и Святослава не только в текстуальном отношении и по времени фиксации, что было вполне оправданно, но и в отношении жанровом, с чем сейчас сложно согласиться. Естественно при этом, что «норманнская легенда» и привлекала основное внимание специалистов, как у нас в стране, так и за рубежом.

Из зарубежных работ следует отметить труд датского исследова­теля А. Стендер-Петерсена «Варяжская сага как источник древне­русской летописи». (Stender-Petersen A. Die Varagersaga als Quelle der altrussischen Chronik. Aarhus, 1934). Ученый обратил внимание на жанровую бли­зость скандинавских саг и первоисточника русской летописи. В то же время принципиальная характеристика последнего как «варяжской саги» вызвала серьезные возражения в отечественной науке (Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. С. 233 —236), делавшей акцент на типологическом сходстве ранних форм исторического знания на Руси и в Скандинавии.

Важным итогом работы исследователей после Шахматова явилась привязка генеалогического сказания во многих работах уже не к какому-либо знатному придворному роду, а к самой династии Рюри­ковичей, оценка основного устного источника летописцев как офи­циальной истории Руси дописьменного и раннеписьменного периодов. М. Н. Тихомиров говорил о двух сводах дружинных преданий, легших в основу летописного текста — «Сказании о русских князьях» и сказании о призвании варягов, зафиксированных соответственно в конце X и в первой половине XI в. (Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979. С. 62 — 66).

 Таким образом, нетрудно видеть, что изучение данной тематики происходило на фоне и в преимущественном контексте «норманистской» дискуссии. Вместе с тем, предания о предшествующем «призванию варягов» периоде славянской истории, отраженные в русском летописании, привлекались исследователями преимущественно в констатирующей форме, не подвергались подробному разбору. Из работ современных ученых исключение представляли выдержанные в лингвистическом ключе статьи В. В. Иванова и В. Н. Топорова, в которых анализировались содержащиеся в ранних славянских источниках антропонимы мифологического происхождения (имена «Кий», «Лыбедь» и др.). (Иванов В. В., Топоров В. Н. Мифологические географические названия как источник для реконструкции этногенеза и древнейшей истории славян// Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. М., 1976; Иванов В. В. Язык как источник при этногенетических исследованиях// Там же; Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995. В работах Б. А. Рыбакова (Рыбаков Б. А. Город Кия // Вопросы истории, № 5, 1980; Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 90—107. специально рассматривалось предание о Кие — в большей степени с точки зрения соответствия археологически устанавливаемым историческим фактам, чем с точки зрения эволюции предания от факта к письменной фиксации.

В последнее время в отечественной науке всесторонне анализируется как типологическое, так и возможное генетическое сходство древнерусской и германо-скандинавской устной исторической традиции, сопоставляются разные варианты отражения устной традиции в древней и средневековой литературе. Результаты этой работы нашли отражение в серии сборников Института всеобщей истории АН СССР. (Восточная Европа в древности и средневековье. Историческая память и формы ее воплощения. М., 2000; Древнейшие государства Восточной Европы. 2001 год. Историческая память и способы ее воплощения. М., 2003; Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004). Большой интерес представляет статья Е. А. Мельниковой, сопоставляющая отражение и преломление устной традиции на скандинавском («Сага об Инглингах») и русском (Повесть временных лет) материале. (Мельникова Е. А. Историческая память в устной и письменной традициях (Повесть временных лет и «Сага об Инглингах»).// Древнейшие государства Восточной Европы. 2001. С. 48—92). Это направление сопоставлений представляется наиболее перспективным ввиду исторической близости германо-скандинавских и славянских племен, что должно было привести к типологически сходным явлениям в эволюции устной традиции. Известный же параллелизм общественно-политического и отчасти культурного развития Руси и Скандинавии позволяет выявить ряд общих тенденций. В то же время исследовательница совершенно справедливо обращает внимание на серьезные отличия русского памятника — среди них устранение следов языческой культуры и мифологии, рационализация попавшей в руки летописца устной традиции. В основе Повести временных лет, по мнению Е. А. Мельниковой, лежат устные предания разных типов — родовые, княжеско-дружинные, облеченные в поэтическую форму. (Мельникова Е. А. Устная традиция в Повести временных лет: к вопросу о типах устных преданий.// Восточная Европа в исторической ретроспективе. М., 1999. С. 153—165).

В. Я. Петрухин (Петрухин В. Я. История славян и Руси в контексте библейской традиции: миф и история в Повести временных лет.// Древнейшие государства Восточной Европы. 2001. С. 93 — 112) исследует отражение библейских мотивов в древнейшем русском летописании, в частности их воздействие на оформление относимых обычно к фольклору сюжетов Повести временных лет. В статье удачно демонстрируются целостность и логичность текста Повести в рассматриваемой части (нередко оспаривавшаяся в науке), даются конкретные примеры осмысления летописцем истории своего народа через призму библейской традиции, использования библейской лексики. Однако отнесение к ряду библейской образности универсального фольклорного мотива трех братьев-родоначальников вызывает определенные сомнения. Другая статья исследователя посвящена проблеме дохристианской генеалогической традиции. (Петрухин В. Я. «Дохристианские» генеалогии: «Слово о полку Игореве» и древнерусская традиция.// Древнейшие государства Восточной Европы. 2002. С. 160 — 174). Ученого привлек один из аспектов этой обширной темы — именно достоверность теогонических и связанных с языческими богами генеалогических указаний в «Слове о полку Игореве». Представляется, что ограничение исследования одним источником, к тому же не историческим и не генеалогическим, и полное исключение из рассмотрения иного (не древнерусского) славянского материала здесь не слишком оправданы. Впрочем, скудость источниковой базы в данном случае очевидна, и не дает оснований для каких-либо однозначных выводов. Во всяком случае, скепсис при рассмотрении данного частного аспекта едва ли следует распространять на наличие генеалогической традиции у славян-язычников как таковое.

Исследование источников раннего летописания происходило в неразрывной связи с совершенствованием методов текстуального исследования летописей, установлением взаимосвязи сохранившихся летописных текстов. Во все времена это являлось магистральным направлением российского летописеведения.

Изучение летописных текстов, установле­ние предыстории сохранившихся памятников продвинулось далеко уже в XIX — начале XX в. когда появился ряд значимых работ по истории русского летописания. (Перевощиков В. М. О русских летописях и летописателях по 1240 год// Материалы по истории российской словесности. СПб., 1836; Срезневский И. С. Чтения о древнерусских летописях. СПб., 1862; Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV в. СПб., 1868; Иконников В. И. Опыт русской историографии. Кн. 1. Киев, 1908). Но, как справедливо отмечалось в позднейшей литературе (Лурье Я. С. Михаил Дмитриевич Приселков и вопросы изучения русского летописания// Отечественная история, 1995. № 1, С. 156), развитие летописеведения тормозилось несовершенством методики. Нельзя не заметить еще, что попытки воссоздания несохранившихся как самостоятельные памятники «начальных» летописей древней Руси сохраняли пережитки компиляторского подхода.

Поворотное значение в деле изучения русского летописания при­надлежало трудам А. А. Шахматова. (Шахматов А. А. Разыскания…; Шахматов А. А. «Повесть временных лет». СПб., 1916; Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV — XVI вв. М. — Л., 1938). Будучи филологом и фольклористом, А. А. Шахматов активно использовал методы других дисциплин для работы над источниками по русской истории. Разработанная им методика анализа летописных текстов позволила воссоздать адекватную картину развития русско­го летописания, прежде всего истории его начальных этапов. Хотя позднее ряд исследователей, и подчас весьма справедливо, указы­вали на недостатки как отдельных положений схемы Шахматова, так и в целом его концепции начального русского летописания, сам метод Шахматова остается наиболее пригодным для реконструкции истории русского летописания до начала XVI в. включительно.

А. А. Шахматов не успел завершить построение единой схемы русского летописания времен Киевского государства и раздробленности. Эта задача была для своего времени решена обобщающим трудом М. Д. Приселкова. (Приселков М. Д. История русского летописания). Он воссоздал на доступном в то время материале историю развития летописания Древней Руси в XIXV вв. Схема Приселкова не потеряла своего научного значения по се день и наряду с базовыми выводами Шахматова лежит в основе построений большинства позднейших исследователей.

Важное значение имели труды Д. С. Лихачева (Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. — Л., 1947; Лихачев Д. С. Повесть временных лет) и А. Н. Насонова (Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. М., 1969)., в которых сложившиеся представления о развитии русской летописания были во многом скорректированы. Ряд выдвинутых этих работах положений до сих пор остаются предметом научной дискуссии. Проблемам начального русского летописания уделили значительное внимание Б. А. Рыбаков (Рыбаков Б. А. Древняя Русь; Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества), Л. В. Черепнин (Черепнин Л. В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды // Исторические записки. Т. 25. М., 1948) и М. Н. Тихомиров. (Тихомиров М. Н. Развитие исторических знаний в Киевской Руси, феодально-раздробленной Руси и Российском централизованном государстве// Очерки истории исторической науки в СССР. Вып. 1. М., 1955; Тихомиров М. Н. Русское летописание). Современные специалисты по истории летописания имеют возможность развивать и корректировать выношенные в многочисленных и весьма плодотворных дискуссиях выводы ученых предшествующих поколений.

Итак, отечественными и зарубежными учеными накоплен огромный материал по разным аспектам рассматриваемой нами тематики. Сделаны важные выводы, касающиеся отдельных памятников или их этнических групп (например, древнерусских летописей). Однако существенным пробелом, на наш взгляд, является отсутствие монографического исследования, которое рассматривало бы древнеславянскую раннеисторическую традицию как целое, на материале хотя бы всей славяноязычной средневековой литературы.

Цели и задачи исследования

Целью настоящего исследования является комплексный анализ происхождения, форм бытования, эволюции устной исторической традиции древних славян дописьменного периода и выявление особенностей восприятия этой традиции в письменной культуре средневековых славянских государств. В этом контексте решаются следующие задачи:

1. Охарактеризовать сводимые нами в единый комплекс памятники славянских литератур в историко-культурном отношении, а также с точки зрения состояния их изученности.

2. Выделить памятники, восходящие к устной традиции и по мере исследовательских возможностей определить характер этой традиции, пути ее эволюции от легшего в основу факта и легшей в основу мифологемы до письменной фиксации.

3. Определить место рассматриваемой традиции в структуре славянской культуры дописьменной эпохи.

4. Показать закономерности и особенности восприятия языческой по происхождению устной исторической традиции в христианской письменной культуре средневековья.

5. Выявить идейно-религиозные, социально-культурные и социально-политические причины, влияющие на особенности этого восприятия.

6. Выявить на конкретных примерах специфику отражения мифологической и исторической «реальности» в памятниках, восходящих к устному эпосу и преданию.

Предмет и объект исследования

Предметом настоящей работы является историческая традиция славян о дописьменной эпохе, отраженная в славянской средневековой литературе, ее место и роль в структуре славянской культуры.

В качестве объекта исследования избраны славянская культура на двух стадиях своего развития — древнеславянская культура дописьменной эпохи и письменная славянская культура XI — XV вв.

Хронологические рамки исследования

Хронологические рамки исследуемых письменных памятников — XI — XV вв. Верхняя граница определяется тем, что, с одной стороны, на Балканах уничтожение этнической государственности в ходе османского завоевания привело к тотальному уничтожению местной аристократии, а с другой стороны, оформление единых Мос­ковского и Литовского государств создали неблагоприятные условия для сохранения традиций аристократической культуры древних цент­ров Руси. Тем самым прекращается живое бытование дружинного предания в традиционной форме. Для русских летописей XVIXVII вв. более характерно использование при пополне­нии информации о глубокой старине народных преданий либо былинного эпоса, то есть тех жанров фольклора, которые были зафиксированы в живом бытовании и фольклористами нового време­ни. В свете этого нецелесообразно было бы отделять анализ ран­них фиксаций нередко тех же сюжетов в поздних летописях от запи­сей ученых XIXXX вв.

Нижняя граница определяется временем создания древнейших сохранившихся исторических сочинений на славянских языках, описывающих события «догосударственной» эпохи. Это болгарская «Апокрифическая летопись» и русский Начальный летописный свод XI века.

Сложнее четко определить верхнюю хронологическую границу исследуемых сюжетов в рассматриваемых памятниках. Очевидно, что конкретным объектом нашего рассмотрения должны быть сведения о событиях, произошедших до возникновения средневековой государственности, до принятия христианства и до появления славянской письменности. Именно сведения об этой эпохе у славянских историков средневековья должны были основываться, за вычетом иностранных источников, исключительно на устной исторической традиции самих славянских племен. Заметим, что иностранные авторы, за единственным и неизвестным в славянском мире исключением Константина Багрянородного, не давали сколько-нибудь полной и последовательной карти­ны истории древних славян.

Появление славянской письменности традиционно относится к IX в. (хотя ханы тюрко-славянской Болгарии использовали до того для официального летописания греческий язык). К IX же веку относится принятие христианства молодыми славянскими государствами — Моравией, Болгарией, Сербией, Хорватией, начало христианизации Руси. В сознании самого славянского общества дописьменный период воспринимался как равнозначный дохристианскому.

Соответственно, само собой разумелось, что писатель, взявшийся за повествование об истории языческой поры, должен опираться на устные повествования. Именно такое обращение к преданию и заявлено как предмет нашего исследования.

В интересах хронологической унификации (что позволит более продуктивно сопоставлять полученный из разных этнических литератур материал), мы избрали во многом условный хронологический рубеж — рубеж VIII/IX вв. Таким образом, сюжеты, отражающие процесс государственного образования в IX в. и введение христианства, глубокую ломку устоев архаического общества, в основном, не затрагиваются в настоящей работе. Кроме того, принципиально исключается (в том числе и для Болгарии, что будет обосновано) использование иных местных комплексов источников, кроме устной традиции. С общеисторических позиций такой подход представляется оправданным. Предлагаемая верхняя граница является рубежной не только с точки зрения истории социально-политической, но и исто­рии культурной, и как следствие — с точки зрения обеспеченности славянской истории письменными источниками местного происхож­дения. Вместе с тем не исключено, что в ряде случаев мы вынужденно выйдем за ее пределы. Это связано с отсутствием прочных хронологических ориентиров для недатированных свидетельств русских летописей, а также «Летописи попа Дуклянина».

Источники

Нами будут рассмотрены поочередно следующие основные источники по интересующей нас теме:

1. Болгарская «Апокрифическая летопись» («Сказание Исайи пророка»), создание которой относится ко второй половине XI в.

2. Болгарские заметки летописного характера при переводной «Хронике» («Летописи») византийского автора Константина Манассии. Создание перевода и заметок датируется началом 40-х гг. XIV в.

3. Памятник югославянского происхождения, известный в науке как «Летопись попа Дуклянина» или «Барский родослов», а в оригинале названный «Королевство славян». Памятник сохранился в единственном латинском списке XVII в. и в более раннем хорватском переводе. Латинский текст определен своим создателем как перевод славяноязычной «Книги Готской» и излагает историю Дукли и сопредельных земель до середины XII в. Датировка и атрибуция «Летописи» являются предметом долгой научной дискуссии.

4. Древнерусский «Начальный летописный свод» второй половины XI века. Непосредственно отразился в новго­родских летописных сводах, послуживших источником сохранившегося летописного памятника XV в. — Новгородской первой летописи младшего извода.

5. «Повесть временных лет», созданная в начале 10-х гг. XII в. и сохра­нившаяся в двух редакциях. Из них одна создана в 1116 г. игуменом Сильвестром и дошла в сос­таве Лаврентьевской и Радзивиловской летописей, восходящих к Владимирскому летописному своду конца XII или начала XIII в. При этом Лаврентьевская летопись восходит к общему протографу (Свод 1305 г.) с извест­ной Н. М. Карамзину несохранившейся Троицкой лето­писью. Другая редакция Повести временных лет дошла в составе сохранившихся Летописца Переяславля Суздальского и Ипатьевской летописи.

6. Новгородский свод 1167 г., отраженный Новгородской 1 летописью младшего извода, содержал, вероятно, первоначальную редакцию сохраненного ею списка посадников Новгорода, — наиболее ранний источник, содержащий имя Гостомысла, полулегендарного вождя иль­менских словен.

7. Другой новгородский летописный памятник эпохи раздроблен­ности, легший в основу так называемого Софийско-Новгородского свода первой половины XV в. Интересующий нас текст новгородской редакции вводной части Повести временных лет отразился в Софийс­кой первой, Новгородской четвертой летописях, близкой к ним Новгородско-Карамзинской, а также отчасти наряду с другими источниками — в Рогожском летописце.

8. Киевская летопись 1230-х гг., предположительно отразившаяся в основном массиве «русских» известий польского хрониста XV в. Яна Длугоша. Судя по его тексту, летопись восходила к третьей редакции Повести временных лет, но носила характер контаминации с На­чальным сводом и некоторыми преданиями, ранее не фиксировавшимися.

Необходимо перечислить и другие источники наших сведений по ранней истории славянских племен, привлекаемые в настоящей работе. Некоторые ценные сведения имеются в позднейших русских летописных памятниках — например, в Устюжском летописном своде XVI в., предположительно использующем более древнюю Смоленскую летопись. Другие русские и украинские авторы XVIXVII вв. фиксировали устные предания своего времени о древнейшей поре восточнославянской истории. Эти записи не всегда точны и исторически далеко не безусловно достоверны, но сообщаемая ими информация также может быть привлечена к исследованию. Благоприятные условия для записей местных устных преданий именно на Руси были во многом обусловлены полицентричностью русского летописания, непосредственно переросшего в XVIIIXIX вв. в раннее краеведение.

Непрерывность политической традиции в Чешском княжестве (королевстве) с VII в. обусловила неплохую сохранность здесь древнейших исторических преданий. Эти предания в Чехии более, чем где-либо, играли роль официальной истории и потому сразу же отразились у средневековых хронистов — в первую очередь, у Козьмы Пражского (1 четверть XII в.) и Далимила (начало XIV в.). Вместе с тем, как уже говорилось, на адекватности восприятия устного предания в литературе Чешского средневекового государства влияли шаблоны латинской исторической науки.

Польская историография сперва не выходит вглубь веков за пределы IX столетия, когда началось правление династии Пястов. Только с рубежа XII/XIII вв. на страницах польских хроник появляются предания о более древней поре, что было связано со стремлением максимально удревнить существование Польского государства. За написанной в это время хроникой Винцентия Кадлубка в конце XIII в. последовали Богухвал и другие авторы. Применение древнейших по описываемым временам разделов польских хроник как исторических источников затрудняется упомянутым стремлением к «удревнению» истории. Оно выражалось, в частности, в разделении легендарных польских «королей» на нескольких одноименных персонажей — явление, известное, как уже говорилось, и в Скандинавии. Другая трудность связана с соперничеством Великой и Малой Польши, вызывающим переносы хронистами «королевских» резиденций древнейших времен из великопольских Гнезна и Крушвицы в малопольский Краков и обратно.

Хронист XV в. Ян Длугош в своем монументальном труде обобщил данные предшествующих польских историков, пополнив их информацией из устных преданий. Кроме того, он включил в свою хронику пересказ несохранившейся до нашего времени древнерусской летописи с некоторыми оригинальными сведениями о предыстории Руси, о которой было сказано выше. Соответствующий раздел труда Длугоша станет предметом нашего специального рассмотрения. Что касается позднейших польских историков Польско-Литовского государства XVI XVII вв. в., то они редко использовали для расширения информации о древности фольклорный материал. В «польской» (не в «литовской») части своих трудов они в основном повторяют с некоторой авторской обработкой труд Длугоша.

Сведения поздних русских летописцев, польских и чешских хронистов, использовавших фольклорную традицию, напрямую смыкаются с устными историческими преданиями, записывавшимися в XVIIIXX вв. Нередко фольклористы нового времени записывали те же сюжеты, что и авторы позднего средневековья. Количество преданий, восходящих к славянской древности до IX в., сравнительно невелико, но таковые все же имеются и могут использоваться исследователем в качестве вспомогательного материала. Надо, однако, иметь в виду, что с увеличением временной дистанции фактическая достоверность фольклорного про­изведения снижается. Что касается «неисторических» жанров фольклора, то некоторые из них весьма архаичны и могут использоваться как источник по культурной и социальной истории древних славян.

Иностранные письменные источники, современные описываемым со­бытиям, остаются наиболее достоверным материалом для воссоздания праистории восточных славян (если говорить именно о письменных источниках). К числу источников, синхронных событиям либо пользующихся несохранившимися записями очевидцев, относятся византийские (Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1 — 2. М., 1991 — 1995; Чичуров И. С. Византийские исторические сочинения: «Хронография» Феофана, «Бревиарий» Никифора. М., 1980; Константин Багрянородный. Об управлении Империей. М., 1989; Продолжатель Феофана. СПб., 1992. См.: Бибиков М. В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. I. М., 2004), восточные(Свод древнейших письменных известий о славянах; Гаркави А. Я. Известия мусульманских писателей о славянах и русах. СПб., 1870; Армянская география VII в. СПб., 1878; Заходер Б. Н. Каспийский свод. М., 1964 — 1967; Новосельцев А. П. Восточные источники о славянах и Руси VI — IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965; Еремян С. Т. Армения по «Ашхарацуйцу» («Армянской географии» VII в.). Ереван, 1963), значительная часть западноевропейских. (Свод древнейших письменных известий о славянах; Свердлов М. В. Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия. Вып. 1 — 2. Л., 1989 — 1990; Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX — XI вв. М., 1992). Вместе с тем следует иметь в виду специфику нашей темы исследования. Для древнейших исторических преданий восточных славян, например, довольно трудно находить параллели в иностранных письменных источниках — и с точки зрения отражаемых фактов, и с точки зрения выявления более ранних стадий бытования традиции. Иначе, конечно, обстоит дело с южными славянами. Их ранняя история неплохо представлена, прежде всего, в византийских источниках VII — начала IX в. («Хронография» Феофана, «Бревиарий» Никифора и др.).

Особенно ценны те случаи, когда иноэтничный автор отмечает параллельный или более ранний этап функционирования изучаемого предания. Так, далматинский хронист XIII в. Фома Сплитский (Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. М., 1997) сообщает о первом появлении славян в Далмации. Его известия основаны и на городском сплитском, и на славянском предании. Они, более того, могут быть сопоставлены с более древней (середина X в.) информацией Константина Багрянородного. Ученый император оперировал в своем трактате «Об управлении Империей» как письменными, так и устными источниками о потере Далмации. При этом он использовал предания как далматинского, так и славянского происхождения, причем в нескольких вариантах.

Как минимум один случай, когда иностранный автор сохраняет для нас более раннюю стадию бытования позднее отраженной славянскими письменной традиции, дает и восточнославянская история. Известнейший арабский историк и географ, «арабский Геродот» Х в. ал-Масуди передает восточнославянское предание о происхождении славянских племен, не имеющее прямых аналогов в русских летописях. Его полезно сопоставить с данными «Повести временных лет».

В то же время другая часть иноязычных источников (в первую оче­редь североевропейские (Saxo Grammaticus; Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. М., 1989; Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Вып. 1—3. М., 1993 — 2000; Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996)) основана на устных традициях сопре­дельных со славянами народов (прежде всего, скандинавов) и в этом смысле мало отличается от ран­них разделов древнерусского летописания, основанного в этой час­ти на аналогичных традициях восточных славян. Надо от­метить, что и скандинавские источники могут сохранять фрагменты устной традиции восточнославянских племен, подчас не отраженной ни ле­тописями, ни позднейшими записями. «Деяния данов» Саксона Грамматика передают (в искаженной форме) русское сказание о «короле» Бое, находящее параллель в записях устных преданий с территории Белоруссии XIX века и восходящее к племенной мифологии славян-кривичей. Появление этого сказания в датской хронике объясняется родовыми связями между датской династией Кнютлингов и правившими в Полоцке Всеславичами.

Во многом отрывочную картину, создаваемую всеми видами пись­менных и устных источников, позволяют наполнить содержанием и во многом скорректировать данные «исторической антропологии». Большой массив данных археологии, языкознания, физической антрополо­гии дополняется результатами исследований в области этнографии, социальной и хозяйственной типологии, сравнительной мифологии. За прошедшие десятилетия издан (либо издается) ряд обобщающих работ, в которых сводился воедино материал, предоставляемый в распоряжение современного исследователя славянской исто­рии археологией (Кухаренко Ю. В. Археология Польши. М., 1969; Федоров Г. Б., Полевой Л. Л. Археология Румынии. М., 1973; Седов В. В. Восточные славяне в VI — XIII вв. М., 1982; Древняя Русь: город, замок, село. Отв. ред. Б. А. Колчин. М., 1985 (Археология СССР); Седов В. В. Славяне в раннее средневековье. М., 1995; Древняя Русь: быт и культура. Отв. ред. Б. А. Колчин, Т. И. Макарова. М., 1997 (Археология); Седов В. В. Славяне. М., 2003) и языкознанием. (Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962; Трубачев О. Н. Названия рек Правобережной Украины. М., 1968; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1 — 4. Пер. с нем. и дополнения О. Н. Трубачева М., 1996 (3-е изд.); Бирнбаум Х. Праславянский язык. М., 1987; Этимологический словарь славянских языков. Т. 1 — 30. М., 1974 — 2004 (продолжающееся издание); Языки мира. Славянские языки. М., 2005). В то же время материальные источники, играющие огромную роль для воссоздания этнической, социальной, отчасти политической истории древнеславянских племен, пока предоставляют лишь ограниченную информацию по духовной культуре. Что касается данных этнографии, то зафиксированные в XIX — XX вв. этнографические реалии отражают, разумеется, позднейшую историческую реальность. При исследовании древнеславянской культуры их допустимо привлекать лишь в сопоставлении с материалами археологии и языкознания.

Научная новизна исследования

Научная новизна данного исследования состоит в следующем:

·        комплексный анализ преломления устной традиции в письменную на материале южнославянской и восточнославянской средневековой исторической литературы предпринимается впервые;

·        впервые же на данном срезе выявляются структурные черты, пути развития и адаптации христианской культурой устного исторического предания;

·        впервые же на данной основе устанавливаются характерные черты самой древнеславянской устной исторической традиции и ее роль в общей культурной структуре;

·        предлагаются авторские переводы фрагментов из памятников средневековой латинской историографии — первых глав «Летописи попа Дуклянина» (профессиональный перевод которой на русский язык отсутствует) и «русского» фрагмента «Хроники» Яна Длугоша.

·        предлагаются авторские решения ряда вопросов, связанных с текстологией и атрибуцией памятников славянской средневековой исторической литературы. В том числе:

·        представлена авторская схема происхождения Летописи попа Дуклянина

·        представлены авторские схемы развития текста «Повести временных лет», генезиса русского Начального летописного свода;

·        в рамках данной работы создается первый комментированный свод сведений средневековой славянской исторической литературы о ранней истории славян, что имеет и историко-культурное, и источниковедческое значение.

Основные положения, выносимые на защиту

В работе обобщены все данные славянских историко-литературных традиций о древнейшем периоде истории славян. Проблема источников известий рассматриваемых памятников XIXV вв. за соответствующий период выводит нас на анализ обширного поля устной традиции, легшей в основу традиции письменного историописания. Историки раннего и высокого средневековья могли использовать позднее недоступные пласты устного исторического предания. Речь идет о дружинно-аристократических преданиях, связанных с древнейшими центрами образования го­сударственности. В ряде славянских государств, в том числе и на Руси, эта некогда «официальная» история на протяжении нескольких столетий еще сосуществовала с историей письменной. Нами исследованы пути эволюции устной традиции племенных и дружинно-аристократических преданий от легших их в основу фактов либо от архаических мифологических конструктов, пути преобразования этой древней традиции и ее адаптации в рамках письменной, христианской культуры. Основные выводы автора следующие.

·        У славян, как и у всех народов, достигших стадии племенного строя, сложилась устная традиция исторического предания. Сохранение общеплеменных устных «хроник» повсеместно являлось важной социальной функ­цией племенной знати и (или) жречества. С другой стороны, на этом раннем этапе еще отсутствует членение на «народную» и «аристократическую» традиции. «Простонародные» в будущем предания, посвященные истории отдельных общин и местностей, являлись органичной частью общей племенной истории. Отсутствовала и четкая грань между историческим преданием и героическим эпосом. Предание о знаменательных фактах из жизни общины и племени вполне могло стать поставщиком сюжетов для эпического повествования.

·        По мере укрепления княжеской власти устные хроники все более превращались в ро­довые предания племенных вождей и органично входили в комплекс культуры дружинной аристократии как один из важнейших элементов. Эти предания были у многих народов теснейшим образом связаны с дружинной поэзией. В услови­ях сложения государственности родовые предания княжеских и неко­торых знатнейших придворных родов, «устные хроники» племен ста­новились источниками и элементами государственной «устной исто­рии», передававшейся и расширявшейся в придворной среде из поко­ления в поколение. Эта устная традиция играла огромную социаль­ную роль, отражая официальную точку зрения на историю сложивше­гося государства — например, Киевской Руси или Дукли.

·        Формы преобразования племенной устной традиции в «княжескую» иллюстрируются одним из немногих примеров прослеживаемой эволюции — вариантами сербохорватских преданий из трактата Константина Багрянородного «Об управлении Империей». «Летопись попа Дуклянина» рисует нам уже завершение этого процесса. В ходе его, как правило, фигуры нескольких героев-родоначальников, отражающие первобытный демократический строй и сложную племенную структуру, исчезают. Из них выделяется герой-первопредок лидирующего клана или «рода», основатель, реальный или вымышленный, княжеской династии. При этом деяния иных предков приписываются ему или его потомкам. «Племенная» традиция отодвигается на периферию, хотя и может сосуществовать с «княжеской», и в конечном счете окончательно разлагается в предания «простонародного» характера. Однако «княжеская» традиция сохраняется не только и не столько в княжеском роду, но при княжеском дворе, обосновывая власть и влияние не только князя, но и его дружины. Именно из среды дружинных родов она приходит к средневековым историкам.

·        Структура подобной традиции в живом бытовании устанавливается на основе сопоставления южнославянской, древнерусской и западнославянской исторической литературы. «Стержень» повествования — княжеский родовой перечень, открывающийся переработанным в «княжеском» духе преданием о происхождении племенной общности либо государства. На него нанизывались в виде цитаций или целостных произведений памятники дружинной поэзии или развернутые, эпического характера, предания о деяниях князей и их наиболее заметных приближенных. Перечень, как наиболее легкая для заучивания часть традиции, служил важнейшим средством ее запоминания и создания целостной исторической картины. Естественно, что на том, еще языческом или полуязыческом этапе, даже придворное предание не нуждалось в точках привязки во «внешней» истории.

·        Русские летописи отразили во многом промежуточную фазу преобразования традиции из «племенной» в «княжескую». С одной стороны, типичной «княжеской» традицией являлось родовое предание Рюриковичей. С другой, оно появилось вместе с новой династией в исторических условиях IX — X вв., прервав в процессе «окняжения» естественное развитие восточнославянских племенных преданий даже в Киевской земле. Поэтому «додинастическая» традиция, даже придворными летописцами воспринимавшаяся как необходимая в той или иной степени прелюдия к собственно «княжеской», всецело сохранила свой древний «племенной» характер. В древнерусских преданиях распространены герои-эпонимы, в том числе совершенно мифические — типичный признак «племенной» традиции, и даже в предании об основании столичного Киева в XI — XII вв. еще отчетливы следы многокняжия.

·        Дружинно-аристократические предания продолжали жить, существенно потесненные с прежних социальных и культурных позиций, и после принятия христианства, невзирая на распространение письменной культуры. Их существова­ние в этих новых условиях поддерживалось недостаточно полным отражением в письменных памятниках сказаний о древнейшей языческой истории, особенно отражающих интересы отдельных знатных родов. После создания первых исторических сочинений проявляется стремление дополнить их информацию локальными или семейными преданиями о старине. В известном смысле это был последний бой «племенной» традиции, данный победившей, а теперь и зафиксированной на письме, традиции «княжеской». Способствовало этим тенденциям, очевидно, сохранение социальных позиций древней знати в старых политических и культурных центрах.

·        Со временем обрывки разложившихся аристократических пре­даний переходят в народную среду, сли­ваясь с уже бытовавшими там подчас полуанекдотическими припоми­наниями о древности, результатом снижения и вырождения «племенной» ветви официальной устной истории. В условиях утраты политической независимости славянских государств подобное могло происходить и гораздо раньше, еще в начале средневековья. Примером тому является судьба устной традиции в Болгарии после крушения Первого Болгарского царства. Здесь мы имеем безусловное господство народного, преимущественно топонимического предания, и полное отсутствие следов дружинно-аристократического родового предания или дружинного эпоса, восходящего к дохристианской эпохе, уже в XI — XIV вв.

·        Запись устных преданий о дохристианском периоде истории в памятниках исторической литературы на славянском языке начинается с XI в. (ранее, чем в западнославянских государствах). При отсутствии у славян литературного жанра, полностью аналогичного скандинавской саге, общей чертой такой записи являлось приспособление предания к внешним формам и жанрам новой писаной литературы. Жанровая структура славянской средневековой литературы была заимствована из Византии. Однако при этом трафаретность заимствованных жанров оказывала на авторов, писавших на родном языке, гораздо меньшее воздействие, чем на латинистов. Само развитие богатой славянской литературы в разных странах уже в IX — XI вв. немыслимо представить без мощной устной, фольклорной подосновы. Интерпретация устной исторической традиции в рамках письменной культуры является важным элементом роста ее на этой подоснове.

·        Еще одной важной общей чертой являлся средний возраст зафиксированных преданий. Большая часть «племенных» и наиболее ранних «княжеских» преданий, записанных славянскими авторами, восходит к VII — VIII вв. Относительно позднее происхождение большинства сохраненных преданий говорит, скорее всего, о степени их актуальности, о возрасте не столько традиции самой по себе, сколько тех племенных и раннегосударственных структур, интересы коих она обслуживала.

·        Наряду с общими чертами, славяноязычные литературы средневековья имели и свои яркие особенности в преломлении древнейшего устного предания. По сути, три славянских средневековых литературы — болгарская, сербская и древнерусская — дают нам три варианта подхода к историческому преданию бесписьменной эпохи. Вариантность эта обусловлена, прежде всего, различиями в историческом пути развития Болгарии, сербских княжеств и Руси.

Апробация результатов исследования

В отдельных статьях автора, выходивших с 1994 г., анализировались типология первоисточников славянской средневековой историографии в сличении с известными образцами дописьменной «устной истории», рассматривались вопросы соотношения преданий, отра­зившихся в ранних и позднейших летописях, дружинного предания и «вульгарной» исторической традиции, проблема их достоверности, методика их источниковедческого анализа и перспективы использования для воссоздания реальной истории. Источниковедческий аспект темы получил развитие, в том числе, в комментированном издании древнерусского Начального свода по Новгородской 1 летописи в переводе автора. (Начальная летопись. М., 1999).

Первое монографическое исследование автора было посвящено проблематике древнеславянской религии и процессам христианизации(Алексеев С. В. Древние верования восточных славян. М., 1996), в частности, и в аспекте влияния религии на формирующуюся государственную идеологию, на придворную и народную устную традицию. Результаты исследований в области древнеславянской культуры использованы при написании монографии, посвященной истории славян в V—VI столетиях( Алексеев С. В. История славян в VI — VIII вв. Т. 1. Начало славянской истории. М., 2002 (2-е издание — М., 2004); Т. 2. Аварика. М., 2004; Алексеев С. В. Славянская Европа V — VI вв. М., 2005). Здесь отражены выводы автора о ранних этапах эволюции рассматриваемой нами устной традиции, а итоги ее рассмотрения легли в основу ряда практических реконструкций общеисторического и историко-религиозного плана. Основные положения диссертационной работы излагались в качестве докладов на научных конференциях и «круглых столах». Материалы исследований активно используются автором в преподавательской работе по курсам «История», «История религии». Диссертация была обсуждена на совместном заседании кафедр истории и культурологии Московского гуманитарного университета.

Практическая и теоретическая значимость исследования

Результаты исследования могут найти практическое применение при разработке лекционных курсов, подготовке учебных и учебно-методических пособий. Произведенное в процессе исследования создание свода данных местного происхождения о древнейшей истории славян может стать хорошей базой для последующих общеисторических, историко-культурных и источниковедческих трудов. Автор выражает надежду, что данная работа явится его посильным вкладом в поступательное развитие отечественной науки, традиционно уделяющей немалое внимание проблемам догосударственного периода истории славян, в том числе и в контексте переосмысления накопленного материала.

Структура диссертации

Структура работы определяется целями и задачами, предметом и объектом исследования. Диссертация состоит из введения, двух разделов, посвященных южнославянским и восточнославянским памятникам, заключения и списка использованных источников и литературы.

 

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы исследования, определяется теоретико-методологическая база работы, анализируется историография и перечисляются основные источники, формулируются цели и задачи, предмет и объект исследования, раскрывается научная новизна и значимость диссертации, характеризуется апробация результатов работы.

Первый раздел — «Южнославянские исторические сочинения» — посвящен немногочисленным памятникам южнославянской средневековой историографии XI — XIV вв. Рассматриваются древнейшие по описываемым событиям части уникальных памятников болгарской исторической традиции — «Апокрифической летописи» («Сказания Исайи пророка») и летописных заметок при переводе византийской хроники Константина Манассии. Завершает раздел глава об уникальном образце югославянской средневековой историографии — т. н. «Летописи попа Дуклянина» («Барский родослов», в оригинале — «Королевство славян» или «Книга Готская»). Данное сочинение, являющееся, по собственным показаниям, переводом со славянского языка, наиболее значительный и подробный памятник средневековой южнославянской исторической книжности, представляет особый интерес именно для рассматриваемой нами темы. Это тем более важно отметить, что в письменной культуре южнославянских народов местная историческая традиция, похоже, занимала довольно периферийное место в сравнении с трудами, в первую очередь, религиозного характера. Оригинальные исторические (в нашем понимании) повествования создаются преимущественно в рамках религиозно ориентированных жанров — агиографии, апокрифов. «Летопись попа Дуклянина», сохраненная лишь латинским переводом, — характерное исключение. Названная особость связана с особенностями политического развития южнославянских государств, для которых характерна известная этнополитическая неустойчивость элиты в сочетании с огромной ролью религии (как православия, так и еретических течений) в самоидентификации.

Первая глава — «Сказание Исаие пророка («Болгарская апокрифическая летопись»)». В Болгарии в результате утраты политической независимости произошло умирание дружинно-аристократической культуры и, соответственно, дружинно-аристократической устной традиции. Характерно, в этой связи, что «героический век» народной болгарской эпической поэзии совершенно не захватывает эпохи Первого царства. Как следствие этого процесса — болгарские средневековые историки имели дело с разрозненными народными преданиями топонимического толка. При этом следует отметить довольно позднее и скупое развитие жанра собственно историописания в болгарской литературе.

Древнейшее собственно славянское сочинение исторического типа в Болгарии — «Сказание Исайи пророка» («Апокрифическая летопись») второй половины XI в. В этом, одном из старейших, памятников славянской исторической литературы, болгарская история вводится в контекст апокрифической легенды, отражающей религиозно-политические воззрения ереси богомилов. Ориентированный на пропаганду памятник содержит сознательные вымыслы и домыслы, адресован малообразованной среде. При этом согласование с научно-познаваемой историей христианской ойкумены и рациональной логикой мало занимает автора. Пространство «летописи» глубоко мифологично. Это позволяет сохраняться в ней многим элементам языческого мышления (даже тотемному мифу о рождении хана Аспаруха), особенно если они согласны с базовыми концептами автора.

Вторая глава — «Летописные заметки при болгарском переводе Хроники Константина Манассии». Противоположный «Апокрифической летописи» подход отразился в позднейших (XIV в.) заметках при переводной «Хронике» Константина Манассии. Это памятник официальной исторической мысли времен Второго Болгарского царства, создатель которого, напротив, ориентировался на воссоздание подлинной болгарской истории. При этом сама форма заметок ориентировала его на включение в контекст истории мировой. Но он имел дело с традицией того же рода, что и его далекий предшественник. Поэтому в заметках мы имеем разрозненные свидетельства об истории Болгарии, в качестве «стержня» для которых использованы сразу два памятника византийской хронографии — сама переведенная «Хроника» и сочинение Иоанна Зонары, основной для автора заметок источник. Тем не менее, скудость оригинального материала не помешала автору заметок продуктивно использовать его для возвеличения древнейшей болгарской истории. Тем самым создавалась искусственная замена исчезнувшей устной или письменной исторической традиции Первого царства.

Третья глава — «Летопись попа Дуклянина (Барский родослов)». Иные по сравнению с Болгарией политические условия, длительное сохранение племенных «княжений» и непосредственное их перерастание в средневековые государства, породили совершенно иную литературную реальность в сербских землях — Дукле и Рашке. Здесь имел место прямой перенос жанра «родослова» в письменную культуру. Перенос не обошелся без потерь. В первую очередь, это было связано с политическими концепциями создателей конкретных памятниках.

В единственно сохранившемся в латинском переводе или пересказе памятнике дуклянской историографии — «Летописи попа Дуклянина» («Книги Готской»), относящейся ко второй половины XII в., произошла контаминация устных преданий Дукли, Рашки и Хорватии. На стадии самого сочинения или перевода сказалось также воздействие романского далматинского предания. Наконец, древнейшие сказания были переосмыслены автором «Книги Готской» в русле ученой «славяно-готской» легенды, направленной на возвеличение правящей династии. Тем не менее, «летописцу» удалось создать целостное, почти лишенное внутренних противоречий и довольно рациональное с позиций христианского сознания повествование. Несмотря на очевидные искажения первоначальной традиции в «Летописи», именно ее изучение приводит к продуктивным выводам о характере бытования древнеславянского исторического предания. Этим, впрочем, мы обязаны и богатому сопоставительному материалу из иностранных источников, — как синхронных, так и более ранних.

Но «Летопись» не имела продолжения в славянской литературе. Развившаяся позже литературная традиция нового центра сербской государственности в Рашке в поисках предыстории правящей династии Неманичей обратилась не к народному преданию, а к «большой», внешней истории. Это привело к появлению фантастической легенды о происхождении Неманичей от римского императора Лициния. При этом фантастичность этой легенды в немалой степени подчеркнула ограниченность литературной формы «родослова», склонного игнорировать строгую линейную хронологию и ориентированного исключительно на поколенный счет. Это же, кстати, серьезно дискредитировало в глазах первых исследователей «Летопись попа Дуклянина», автор которой, создавая на страницах книги мифическое «королевство славян», механически свел в единый генеалогический ряд князей различных славянских государств. При этом, не ведя точного счета лет, совершенно не позаботился о создании хронологической достоверности. Он следовал схеме «родослова», где время считалось поколениями, а не годами или веками.

Второй раздел — «Русские летописи» — посвящен преимущественно анализу древнейших частей памятников киевского летописания времен единого государства и начала поли­тической раздробленности (XI — начало XII в.). Рассматриваются известия по интересующему периоду Начального свода и «Повести временных лет». Уделено внимание и памятникам эпохи феодальной раздробленности начиная с XII в., прежде всего, преданиям, отраженным в Новгородской первой летописи младшего извода и летописях «Софийско-Новгородской» группы. Наконец, завершается раздел рассмотрением сведений текста, сохранившегося также только в латинском переложении — гипотетической русской летописи, послужившей непосредственным источником для польского хрониста Я. Длугоша.

На Руси, в условиях относительно стабильного развития «империи Рюриковичей», в отличие от южнославянских земель, летописание являлось одним из основных литературных жанров и ключевым элементом историко-культурной самоидентификации образованного слоя. Соответственно, в древнерусской культуре гораздо больше роль «научно» верифицируемой исторической памяти. Функции хранителей исторической памяти непосредственно восприняли от дружинных сказителей монастырские летописцы. Они привнесли в нее именно элемент научной верификации — воспринимая в качестве источника таковой византийские исторические сочинения, служившие им образцами. Вместе с тем, за древнерусским летописным повествованием отчетливо проглядывается тот же тип племенного «сказания», что и в других славянских землях.

Русское летописание предлагает иной по сравнению с южнославянским вариант восприятия и обработки древних сюжетов племенной устной истории. Его особенности связаны не в последнюю очередь с особенностями формирования древнерусской государственности и культуры. В восточнославянском регионе в IX — X столетиях более десятка племенных «княжений» оказались включены в новое политическое единство — Древнерусское государство, во главе с новой династией Рюриковичей, — и поглощены им. К концу Х в. процесс повсеместной смены Рюриковичами правящих родов, за исключением отдельных, и в культурном плане периферийных областей, завершился. Соответственно, племенное предание всех древних племенных общностей утрачивало в едином государстве характер официальной исторической традиции. Таковой статус обрело теперь родовое предание Рюриковичей, не уходившее далеко вглубь языческой эпохи. В этом было принципиальное отличие Руси от Чехии Пржемысловичей или Дукли, и сходство ее, например, с Польшей — где также в историографии сравнительно молодой династии Пястов сюжетам древней племенной истории на первых порах уделялось крайне мало внимания. Для древнерусских авторов главной задачей при описании событий до Рюрика становилось обоснование прав своей династии на власть, как минимум подготовка «декораций» для ее выхода на историческую сцену. В то же время вполне мог присутствовать (но ни в коем случае не на первом плане), особенно в Киеве и в Новгороде, и элемент заинтересованности отдельных знатных родов, возводящих себя еще к до-Рюриковым временам и сохраняющих память о героях-предках предшествующей эпохи.

Другой важной особенностью древнерусской исторической традиции явилось развитие ее с самого начала под мощным воздействием византийской хронографии. Образцом исторического труда с XI в. становится «Хроника» Георгия Амартола, отчасти более раннее, также построенное по хронологическому признаку сочинение Иоанна Малалы. Соответственно, и русские исторические сочинения, по крайней мере с середины XI в., оформляются как летописи в собственном смысле слова. В известной степени это рационализировало и внутренне дисциплинировало труд, заставляло его автора внимательнее относиться к параллельно излагаемым фактам «большой» истории. Введение этнического прошлого в широкий мировой контекст и четкие хронологические рамки неизбежно выдавливало за пределы текста мифологизм, а также и размывало архаическую структуру родословного предания. Поэтому в русском летописании XI — XV вв. рационализирующее воздействие христианской мысли выразилось по максимуму. В сравнении и с сербской, и с болгарской, и с польской — и со многими образцами неславянской средневековой хронистики Европы в русских исторических сочинениях при описании дохристианской эпохи до удивительного мало фантастического и откровенно мифического. Это способствовало некоторому смещению исследовательского восприятия применительно к русским памятникам. Даже полные эпики повествования о походе Олега на Византию, войнах Святослава и т. д. производили подчас на первых исследователей ощущение (конечно, ошибочное) документального отчета. Характерно, кстати, что с русской традицией многим здесь роднится (хотя благодаря воздействию латинских исторических канонов, и не вполне тождественна ей) чешская средневековая историография, также изначально ориентированная на форму развернутых анналов. Впрочем, здесь присутствовали причины и более высокого характера. Для славянской культуры средневековья (в наименьшей мере, отметим, как раз для польской, которая не испытала влияния кирилло-мефодиевской традиции) характерен гораздо более глубокий разрыв с языческим прошлым, чем для германцев и для кельтов. Ничего подобного «Эддам» или ирландским скелам с их поэтизацией языческой старины и даже языческих мифов мы не только не находим в славянских литературах — подобное даже трудно представить в их контексте.

Первая глава второго раздела — «Киевский Начальный свод». Начало русского летописания (но не появление целостных памятников) следует относить к концу Х в., времени распространения христианства и византийской по происхождению книжкой культуры. Это не исключает появления еще ранее каких-то отрывочных лапидарных записей. Первый же свод исторического (не обязательно, впрочем, летописного) характера сложился не позднее третьего десятилетия XI в. В этом раннем памятнике древнейшая история не рассматривалась. Тем не менее и в нем отразились некоторые предания не только о древнейшей поре истории Руси, но и отчасти о прошлом отдельных восточнославянских племен (уличей, радимичей).

Новый этап в отражении событий ранней восточнославянской исто­рии открыл Киевский свод 1070-х или начала 1080-х гг., к которому восходит вo вся­ком случае основной объем древнейшей части Новгородской 1 лето­писи младшего извода. Свод, легший в основу древнейших известий последней, идентифицируется как Начальный свод. Это определение в данном случае представляется логичным сохранить, независимо от решения спорного вопроса, идет ли речь о непосредственном ис­пользовании новгородским летописцем Свода 1070-х или начала 1080-х гг., либо его редакции 1093 (?) г., ставшей основным источником «Повести временных лет». Начальный свод излагает уже основную канву преданий о на­чале Киева, Руси и династии Рюриковичей. Его автор попытался при изложении истории до-Рюриковой остаться, тем не менее, в рамках династического предания. Поэтому он не концентрируется на ранней племенной истории, ограничиваясь пересказом преданий о Кие и хазарской дани. Его попытка ввести раннюю историю в хронологический контекст через группировку всех событий, связанных с «началом Русской земли», под 854 г., выглядит еще очень искусственно.

Вторая глава — «Повесть временных лет». За узкие рамки исключительно «преддинастической» традиции решительно выходит «Повесть временных лет», автор которой в начале XII в. создал широкое полотно ранней истории восточного славянства и Руси. Повесть временных лет дошла в позднейших редакциях, созданных в том же XII. в., однако детальное изучение текстов сохранившихся (в том числе фрагментарно у В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина) летописных па­мятников позволяет с известной долей уверенности воссоздать пер­воначальный текст. Полнота данных и цельность общей концепции (при наличии все же ряда несообразностей) Повести, а также ее роль как официальной киевской летописи стали причинами, по которой именно этот памятник стал основой древнейшей части сочинений всех летописцев до XVII в. Иногда, впрочем, наряду с ней привле­кался и Начальный свод.

Автор Повести временных лет уже детализировал (заметим — весьма талантливо и по-своему убедительно) хронологию первых десятилетий Рюриковичей, но принципиально отказался от датировки предания о Кие и иных «додинастических» сюжетов. В этом проявился здравый смысл, указывавший на отсутствие датирующих оснований в преданиях преимущественно топонимического и эпического характера. Но в таком отказе не было ни тени пренебрежения к не связанной с первыми Рюриковичами устной традиции. Напротив, для автора Повести сюжеты предыстории Руси («откуду есть пошла») равноценны истории собственно ее возникновения («стала есть»). Это отражено и в заглавии предпосланного летописи введения. В то же время, отказ от хронологии в этом введении не был и возвратом к архаической модели вневременного, не ищущего внешних опор предания. Напротив, внешний контекст древнейшей истории неимоверно расширялся по сравнению с Начальным сводом. Происхождение славян прослеживалось летописцем начала XII в. уже от времен Ноя, им подыскивались античные соответствия, а история христианства на Руси теперь начиналась с апостола Андрея.

При воспроизведении огромного количества известных ему из разных источников преданий о происхождении восточнославянских «родов» летописец прибег, по сути, к назывному методу. Предания не столько пересказываются, сколько перечисляются, за весьма редким изъятием. Исключение представляла только исключительно важная для летописца, очевидного патриота Киева, киевская традиция. Обогащенная легендой об апостоле Андрее, она была, кроме того, и дополнена новыми сведениями о Кие, происходящими предположительно из области песенного эпоса. Важно отметить, что при интенсивном обращении к фольклору в Повести временных лет сохраняется основная тенденция первоначальной русской традиции — последовательное изгнание из повествования связанного с язычеством фантастической, мифологической сюжетики. Единственным исключением, и то связанным уже с Рюриковичами, может быть сочтен широко известный рассказ о гибели князя Олега от коня — однако он был нужен летописцу в целях антиязыческой полемики. Ничего же подобного повествованию польского хрониста Винцентия Кадлубка о битве Крака с драконом, или упоминанию болгарской «Апокрифической летописи» о рождении Испора от коровы, мы не находим в русских летописях еще долгие века.

Третья глава — «Памятники новгородского летописания». Используя Повесть временных лет и Начальный свод, позднейшие авторы в ряде случаев дополняли их новыми сюжетами и мотивами, заимствованными из местной устной традиции. Такие новые сюжеты и мотивы находим в ряде памятников эпохи феодальной раздробленности. Это прежде всего памятники новгородского летописания — отразившийся в Нов­городской I летописи летописный свод со списком новгородских по­садников, и местная редакция вводной части Повести, вошедшая в состав об­щерусского митрополичьего «Софийско-Новгородского» летописного свода начала XV в. В названных памятниках сохранились упоминания первого новгородского посадника или «старейшины» Гостомысла, неизвестного древнейшим летописям. Как бы ни датировать и ни реконструировать возможный первоисточник предания о нем, несомненно, что сам факт его упоминания свидетельствует о наличии в среде новгородского боярства собственной, независимой от родового предания Рюриковичей, устной исторической традиции. Вместе с тем консерватизм летописной формы определял случайность заимствований из этих источников. Мы вновь имеем дело с называнием, но не с воспроизведением предания. Время воспроизведения новгородской традиции, уже в явно разложившейся форме, но зато с сохранением ряда весьма архаичных мифологических элементов (например, сюжет о князе-оборотне Волхе), настало только в XVII столетии.

Четвертая глава — «Киевская летопись в труде Яна Длугоша». Подобно новгородским поступали и летописцы других земель, в частности киевский летописец 1230-х гг., чье сочинение легло в основу «русских» известий польского хрониста XV в. Яна Длугоша. Этот автор основывал свое повествование на Начальном своде, но дополнил его рядом оригинальных известий (о герое-эпониме Дулебе и т. д.), отражающих устные предания. И здесь мы встречаем тот же назывной метод вкраплений новых мотивов в летописный образец, и опять-таки отсутствие мифологических, с точки зрения христианского сознания, элементов фольклора.

В Заключении подводятся итоги работы автора и формулируются его основные выводы о ходе эволюции исторического сознания у славян при переходе от бесписьменной к письменной культуре, от первобытности к христианской цивилизации. Автор демонстрирует те общие и особенные черты, которые проявились у разных славянских народов, в разных славяноязычных литературах средневековья при осмыслении фактов древнейшей славянской истории. Вскрываются религиозные, социокультурные, идеологические механизмы такого осмысления древней устной традиции, ее место в структуре славянской культуры дописьменной и раннеписьменной эпохи. Основные выводы сводятся к следующему.

Анализ данных славянских исторических сочинений ХIXV вв. о древней истории славян должен быть неразрывно связан с исследованием их как памятников истории культуры. Только это приводит к правильному пониманию их свидетельств. С другой стороны, такой подход, на наш взгляд, не противоречит признанию их большого источникового значения.

Основа интересующих нас данных — устная историческая традиция славянских племен. Специфика отражения исторической реальности в фольклоре несомненна, и то же время длительные исследования уст­ной традиции разных народов земного шара приводят ученых к выво­ду, что ранние фиксации этой традиции дают науке ценный источник по истории этих народов в эпоху племенного строя и ранней госу­дарственности — истории как культурной и социальной, так и конк­ретной.

Вместе с тем, уже при записи христианскими авторами раннего средневековья происходила интерпретация древнейших, еще языческих преданий. Как было показано, магистральным направлением такой интерпретации была демифологизация и рационализация переданной предками древней истории, а также согласование ее с «внешними» историческими данными, которые стали доступны славяноязычным культурам благодаря воздействию Византии. Вместе с тем, здесь выявляются как общие черты, связанные во многом с исходным прототипом, так и существенные особенности восприятия древних преданий в разных версиях славянской письменной культуры. Так, в структуре древнерусской культуры верифицированная историческая память играет несколько большую роль, чем у южных славян. Исследование преломления устной традиции в письменной культуре славянских народов позволяет глубже оценить значение принятия христианства в выстраивании рациональной картины мира, складывании основ научного познания, в том числе исторического процесса.

 

Список основных публикаций по теме диссертации

1.     Алексеев С.В. Древнерусские летописи о дописьменной истории. // Преподавание истории в школе. № 10. 2005. М., 2005. С. 5 — 11. — 0,6 п.л.

2.     Алексеев С.В. От предания к летописи: эволюция исторического сознания древних славян. // Вопросы истории. № 1. 2006. С. 97 — 105. — 0,7 п.л.

3.     Алексеев С.В. Древние верования восточных славян. М.: Институт молодежи, 1996. — 4 п.л.

4.     Начальная летопись. Перевод с древнерусского языка и комментарий С.В. Алексеева. М.: ИПО, 1999. — 11 п.л.

5.     Алексеев С.В. История славян в VVIII вв. Т. 1. Начало славянской истории. V – 1 половина VI в. М.: ИПО, 2002. — 13 п.л.

6.     Алексеев С.В. История славян в VVIII вв. Т. 2. Аварика. 2 половина VI – начало VII в. М.: ИПО, 2004. — 13 п.л.

7.     Алексеев С.В. История славян в VVIII вв. Т. 1. Начало славянской истории. V – 1 половина VI в. М.: ИПО, 2004. 2-е изд., исправленное. — 13 п.л.

8.     Алексеев С.В. Славянская Европа V — VI вв. М.: Вече, 2005. 26 п.л.

9.     Алексеев С.В. Дописьменная эпоха в средневековой славянской литературе: генезис и трансформации. М.: Московский городской университет управления, 2005. — 14,7 п.л.

10. Алексеев С.В. Мифологический образ Трояна и славяно-ромейские отношения. // Мир источниковедения. М.: РГГУ, 1994. С. 34 – 38. — 0,5 п.л.

11. Алексеев С.В. Методика изучения устной традиции как исторического источника. // Ис­тория: постижение смысла. М.: Институт молодежи, 1995. С. 118 – 121. — 0,2 п.л.

12. Алексеев С.В. Фольклорный первоисточник новгородской традиции XVII века. // Про­блемы источниковедения и политической истории. М.: Институт специальных исторических дисциплин РАЕН, 1995. С. 3 – 33. — 2 п.л.

13. Алексеев С.В. Данные социальной типологии как источник по ранней истории славян. // Источниковедение и компаративный метод в гуманитарном знании. М.: Издательский центр РГГУ, 1996. С. 164 – 167. — 0,2 п.л.

14. Алексеев С.В. «Вещий Священный» (Князь Олег Киевский). // Русское средневековье. 1998. Вып. 2. М.: Мануфактура, 1999. С. 4 – 24. — 1,2 п.л.

15. Алексеев С.В. Формирование политической структуры Киевской Руси. // Вопросы рус­ской государственности: история и современные проблемы. М.: Институт молодежи, 1999. С. 3 15. — 0,7 п.л.

16. Алексеев С.В. К вопросу о происхождении Рогожского летописца. // Русское средневе­ковье. 1999. М.: Мануфактура, 1999. С. 127 129. — 0,1 п.л.

17. Алексеев С.В. Древнейшая летописная хронология. // Историческое обозрение. Вып. 1. М.: ИПО, 2000. С. 5 – 13. — 0,7 п.л.

18. Алексеев С.В. «Норманнская теория» и проблема формирования Руси как полиэтничного государства. // Актуальные проблемы отечественной и всеобщей исто­рии. Вып. 3. М.: Институт молодежи, 2000. С. 3 – 6. — 0,2 п.л.

19. Алексеев С.В. Проблема древнейших русских анналов. // Клио знает все. А историки? М.: ИПО, 2000. С. 240 – 250. — 0,6 п.л.

20. Алексеев С.В. Об одном известии Н.А.Мурзакевича. // Источниковедение и историо­графия в мире гуманитарного знания. М.: Издательский центр РГГУ, 2002. С. 84 – 86. — 0,1 п.л.

21. Алексеев С.В. Источники Иоакимовской летописи. // Историческое обозрение. Вып. 3. М.: ИПО, 2002. С. 18 – 20. — 0,2 п.л.

22. Алексеев С.В. Древнейшие известия о Гостомысле. // Историческое обозрение. Вып. 4. М.: ИПО, 2003. С. 13 – 19. — 0,4 п.л.

23. Алексеев С.В. Крещение Руси: Источники против интерпретаций. // Историческое обозрение. Вып. 5. М.: ИПО, 2004. С. 20 – 33. — 1,6 п.л.

24. Алексеев С.В. Два памятника болгарского летописания о древнейших болгарах XI — XV веков. // Историческое обозрение. Вып. 6. М.: ИПО, 2005. С. 15 — 37. — 2,8 п.л.

25. Алексеев С.В. Устная историческая традиция дописьменных и раннеписьменных обществ: методология исследований. // Научные труды Московского гуманитарного университета. Вып. 51. М.: Издательство Московского гуманитарного университета «Социум», 2005. С. 20 — 28. — 0,5 п.л.

26. Алексеев С.В. Литературные и археологические источники о крещении Новгорода. // Знание. Понимание. Умение. № 2. 2005. М.: Издательство Московского гуманитарного университета «Социум», 2005. С. 189 — 194. — 0,6 п.л.

 

 

Подписано в печать 26 января 2006 г.

Формат 60х841/16. Объем 2,5 п.л.

Тир. 100 экз. Заказ №

Издательство Московского

гуманитарного университета